Кто действительно эксплуатирует — государство или рынок?

26.6.2026

Autoren: Tobias O. R. Alke, D. Harald Alke · mit Claude (Anthropic)

Позиция, а не статья энциклопедии. Эта статья — со всей определённостью субъективное высказывание — датированное 2026 годом и тем самым привязанное к своему времени. Обеспеченное и нейтральное фоновое знание находится в статье энциклопедии Коллективизм и индивидуализм. Здесь мы занимаем позицию. Это мнение, никакое утверждение факта и никакой совет.

В энциклопедии мы описали наш третий путь: ни коллективное принуждение, ни хищнический эгоизм, а добровольная, индивидуально ответственная просоциальность. Эта статья извлекает из этого социальное следствие — и поправляет при этом кое-что в нашем собственном прежнем взгляде.

Самокоррекция во вступлении

Оба автора этой статьи — отец и сын — в прошлом в известной мере переняли одностороннюю картину, в которой «рынок» и «концерны» предстают как главный источник эксплуатации. Сегодня мы видим это более дифференцированно, и это мы хотим сказать открыто.

Если точно прочитать критику концернов Харальда Альке, взятую из «Die Ethik des Neuen Menschen», кое-что всплывает: его упрёк никогда не относился к предпринимательской инициативе как таковой, а к концернам, чья «первая цель — контроль, то есть осуществление власти над людьми, над государствами и над другими отраслями экономики». Это, однако, — с нынешней точки зрения — как раз никакая характеристика свободного рынка, а его противоположности: близкого к власти и политике переплетения, в котором экономика и государственный аппарат сцепляются. Именно это переплетение было уже описано социологом C. W. Mills как «power elite» — коллективизм особого рода, который лишь маскируется под рынок.

Настоящая предпринимательская инициатива — не эксплуатация

Там, где люди обмениваются добровольно, никто не эксплуатирует. Настоящий предприниматель создаёт ценности, которые другие покупают добровольно, потому что они им полезны. Мы видим это в предприятиях, как Tesla, SpaceX, BYD или Huawei: любят их продукты или нет — они соперничают за свободное решение клиента и должны поставлять, чтобы выжить. Это естественный и выросший порядок обмена, о котором говорит статья энциклопедии.

Нечто принципиально иное — концерн, который обеспечивает свою позицию не на рынке, а посредством политической близости — с носителями функций в руководящих рангах, с субсидиями, требованиями и квотами, которые держат конкурентов на обочине. Здесь выигрывают не в свободном обмене, а посредством вытянутой руки государства. Такие структуры мы считаем проблематичными — не предпринимательскую инициативу.

Где мы видим настоящую эксплуатацию

С нашей точки зрения, Германия 2026 года давно уже не имеет по-настоящему свободной рыночной экономики. Чем больше вмешиваются в естественный и свободный порядок — посредством регламентаций, обременений, требований, — тем больше рождается ущерба, и тем сильнее экономический, как и социальный, обмен приходит в разложение. Длительный экономический упадок мы прочитываем как симптом этих вмешательств.

Этот взгляд не нов. Фридрих Август фон Хайек рано сформулировал его в «Der Weg zur Knechtschaft» и «Die Anmaßung von Wissen»: кто заменяет спонтанный порядок рынка центральным планированием, разрушает знание, которым никто не может обладать централизованно, — и мостит, шаг за шагом, путь к принуждению. Также исследования, оценённые в работе об альтруизме Тобиаса Альке, указывают в том же направлении: коллективистски организованные системы более склонны к паразитизму, к давлению и к подавлению индивида.

И именно здесь находится, для нас, настоящая асимметрия власти: это захватническое государство — со всё бо́льшим принуждением во имя коллектива — угнетает индивида. Эти жадные вторжения мы чувствуем сами. Если продолжать этот путь дальше, грозит, с нашей точки зрения, не больше солидарности, а всё более авторитарная тенденция, которая — если её не поправить — может привести к социальному коллапсу.

Когда порядок становится сплошным нормированием

Возражение, которое мы обязаны выдвинуть сами себе: европейский экономический порядок ведь не понимает себя как коллективистский. Ордолиберализм — школа мысли, стоящая за социальным рыночным хозяйством, — прямо отвергает коллективизацию общества и хочет способствовать индивидуальному развитию. Он выступает за то, чтобы защищать личность.

С нашей точки зрения это притязание оборачивается в свою противоположность, как только оно становится сплошной бюрократизацией всех сфер жизни. Ведь аппарат норм живёт тем, что нормы проводит в жизнь: смысл его существования в том, чтобы фиксировать отклонение и пресекать его. Но именно отклонение — то место, где становятся видимы индивидуальность и неповторимость и где возникает новое. Кто заранее нормирует всё, тот защищает личность по замыслу и подавляет её по действию.

Так мы приходим — таково наше прочтение — к тому же образцу, который описываем ниже у Огюста Конта: подчинение отдельного человека вышестоящему порядку, только на этот раз не во имя любви к ближнему, а во имя правила. Это наше толкование и прямо не утверждение о чьих-либо намерениях: мы никому не приписываем такого желания. Мы описываем то, что, на наш взгляд, происходит структурно.

Попутно это снимает противоречие, которое нам могли бы поставить в упрёк: ссылаясь на Хайека, мы не ссылаемся на ордолиберализм. Хайековская критика «конструктивистского рационализма» была направлена и против проектной самоуверенности некоторых его ордолиберальных спутников. Мерилом у него служит порядок выросший, а не порядок благонамеренный.

Руководящие линии вместо регламентационной мании

Контрпример, который многих, быть может, удивит: мы видим его как раз в Китае. При всей оправданной критике тамошней политической системы — о которой здесь со всей определённостью не идёт речь — примечательная черта его экономического управления нам всплывает: государство задаёт большие руководящие линии, но оставляет конкретное осуществление широко людям на месте и регламентирует лишь тогда, когда наступают реальные проблемы, — и даже тогда лишь в необходимых рамках.

Это не только наше впечатление. Синолог Sebastian Heilmann описал этот стиль как «experimentation under hierarchy»: центр задаёт общие цели и руководящие линии, тогда как на месте прагматически пробуют — подход, который он сознательно противопоставляет «легалистско-бюрократическому» политическому стилю Запада. Это старая максима «переходить реку, нащупывая камни».

Европа и прежде всего Германия делают, с нашей точки зрения, противоположное: регламентируют всё до смерти, не осуществляя многого в результате. Кто заранее нормализует каждую возможность, тот удушает как раз ту собственную инициативу, из которой рождается новое. Это совпадает с красной нитью статьи энциклопедии: чем больше декретируется сверху, тем больше естественный и выросший порядок разлагается (Лао-цзы).

Альтруистическое наказание: Робин Гуд был преступником

Упомянуто в энциклопедии: к Огюсту Конту восходит понятие альтруизма, которое подчиняет индивида потребности посредством принуждения к массе. Экономическое «альтруистическое наказание» (по Fehr/Gächter) — не что иное, с нашей точки зрения, как вытянутая рука этой модели: оно облекает коллективистское принуждение в костюм экономики и делает из наказания добродетель.

Символ этого — Робин Гуд. В сказке он считается героем, потому что «берёт у богатых и даёт бедным». Трезво глядя, однако, он просто преступник: тот, кто силой берёт то, что принадлежит другим, и морально преображает свой поступок. Именно это преображение — принуждение как благо — мы считаем сердцем проблемы.

Слово о климатических дебатах

Родственный пример для нас — то, как порой ведётся климатическая политика: с почти религиозным и догматическим тоном, который исключает возражение. С нашей точки зрения, она тем самым приняла черты «климатической религии».

Важно, чтобы не возникло никакого недоразумения: мы вовсе не утверждаем, что климатическая наука опровергнута. Что изменилось — это экстремальная дистопическая интерпретация. Худший сценарий, годами принимавшийся как «business as usual» (RCP8.5 или SSP5-8.5), был в 2026 году официально отброшен как неправдоподобный ответственными учёными для следующего доклада IPCC — процесс, который широко прошёл по международной прессе (Christian Science Monitor, The Conversation; контекст: Carbon Brief). Наиболее драматические сценарии катастрофы считаются тем самым нереалистичными; оправданная забота обходиться с окружающей средой бережно (центральная тема также в работе Харальда Альке) остаётся этим нетронутой. Наша критика относится к догматике, не к заботе.

Рынок вооружений — тоже не свободный рынок

Пожалуй, самый наглядный пример нашего тезиса даёт область, которую редко обсуждают как проблему рынка — и здесь мы хотим быть точны в том, кто что сказал. Социолог Ч. Райт Миллс описал в 1956 году сращивание политики, хозяйства и военных как «властвующую элиту». Само же выражение «военно-промышленный комплекс» сделал широко известным совсем другой человек: Дуайт Д. Эйзенхауэр — генерал армии, республиканец, уходящий президент США — предостерегал в прощальной речи 1961 года именно от этого образования и от его «неоправданного влияния» на политику.

Обычно это читают как критику рынка. На наш взгляд — наоборот. Спрос на вооружения возникает не потому, что покупатели выбирают добровольно, а потому, что его создаёт государство. А там, где спрос создают кризисы, появляется соблазн приложить руку к возникновению кризисов. То, что поводы для войны конструировались, — не предположение, а задокументированная история: Тонкинский инцидент 1964 года дал «карт-бланш» для войны во Вьетнаме, и изложение, на котором он держался, не выдержало последующей проверки. Эту связь Тобиас Альке разобрал уже в работе «Bestrafung und Altruismus?» (2016) — с вопросом, кто, собственно, вправе решать, когда «представленные свидетельства о якобы совершённом акте агрессии оставляют противоречия открытыми».

Холодная война показывает тот же образец: достаточно было лишь потенциальной угрозы, чтобы десятилетиями накапливать арсеналы, способные многократно уничтожить то, что предстояло защищать.

Две границы, чтобы нас не поняли превратно. Мы не утверждаем, что войны инсценируются как правило, и мы не высказываемся о текущих конфликтах — судить о них мы не в состоянии, и этот текст для этого не место. Речь идёт о задокументированных исторических случаях. И это довод о рыночном порядке, а не теория о скрытых действующих лицах: наше утверждение узкое и структурное. Рынок, спрос на котором создаёт государство, — не свободный рынок. Это самая дорогая форма той близости хозяйства и политики, о которой сказано выше, — и сказал об этом первым именно Эйзенхауэр.

Пять обличий, один механизм

Если свести это воедино, становится видно, что мы не просто поменяли стороны — с рынка как виновника на государство как виновника. То, что мы описываем, — это один механизм в нескольких обличьях:

Общий знаменатель для нас таков: принуждение, выдающее себя за защиту, — чтобы удержать состояние, из которого общество, собственно, уже выросло. Проблема не в рыночных принципах, а во вмешательстве, которое искусственно замораживает выросший порядок на более ранней ступени. Там, где это происходит, на наш взгляд обостряются именно те проблемы, которые якобы предполагалось решить, — бедность, преступность и общественное напряжение.

И поскольку это легко понять превратно: отсюда для нас не следует ни виновного, ни лучшей системы. Следует то, что стоит в статье энциклопедии: ни один ярлык не защищён от этого механизма — защитой служит зрелость и ответственность за себя самих людей. Мы пишем это не для того, чтобы пугать. Мы держимся вывода из нашей собственной научной работы: тот, кто исследует лишь то, что не удаётся, никогда не поймёт, почему что-то удаётся.

О чём для нас идёт речь

Эта статья — критика структур, не людей, партий или групп. Мы аргументируем из убеждения, не из страха — и не хотим никого пугать. Наша мера остаётся мерой энциклопедии: добровольное вместо принуждённого, индивидуальное вместо коллективно навязанного — и добрый смысл, который растёт изнутри, потому что его нельзя приказать.

Обеспеченное фоновое знание для этой позиции: Коллективизм и индивидуализм.